Оттепель. Льдинкою растаю на губах

Ленина все же протрите. Неловко: стоит голубями обосранный Ленин, а вам всем до лампочки! Нехорошо!

Ты правда решил, что нам лучше расстаться?
Он окинул ее всю злыми и жадными глазами. Егор Мячин прав, что таких не бывает.
– Не знаю. Я этого не говорил.
Конечно же, он говорил, но неважно.
– Можно, я позвоню? – спросила она.
– Сегодня? Да, можно. Звони, буду ждать.

– Откуда я знаю? Ведь ты такой скрытный! А я так хочу быть поближе к тебе!
Хрусталев притиснул ее к себе и принялся расстегивать пуговицы на ее блузке.
– Сейчас поцелую, и едем домой, – задыхаясь, пробормотал он. – И там будет близко… совсем, совсем близко…

Опять пошел дождь, на улице было совсем темно, и ему вдруг показалось, что вот эта тесная его машина, пропахшая бензином и табаком, отгороженная от всего света непрерывно льющейся с неба водой, – вот это и есть его дом, потому что девочка, которая, плача, смеется сквозь слезы, устроит ему дом, где он пожелает: на льдине, в лесу, в чистом поле, на Марсе…

Но он ведь любил вас? – У Марьяны задрожали губы.
– Конечно, любил. Может быть, даже очень. Но для таких, как он, главное – не любовь, а независимость. Понимаешь?
– Независимость от любви?
– От всего! И от любви в том числе, – и Инга опять закурила. – Опасные люди. И жить с ними трудно.

А я расскажу ей про ВАШИ дела! Про то, как вы пьяным ломаете копчики! Про то, как два года назад в пьяном виде поймали в столовой стажерку! При всех! И тыкали в задницу ей кукурузой! Кричали, что там кукурузе и место!

Хрусталев давно определил для себя те черты, которые он не выносил в женщинах, как только у него пропадало физическое желание. Он не выносил настойчивости, глупых разговоров, пошлой философии по поводу жизни и чтения стихов. Сейчас ему, кажется, придется заново пройти именно через то, от чего его сразу начинает мутить.