Иэн Макьюэн

И я подставляю голову парикмахеру, чтобы он сбрил с нее целое лето

Я дошел до библиотеки. Знал, что закрыта, но хотел посидеть на ступенях у входа

— Почему ты не ходишь на работу? — спросила она. — Мой папа ходит каждый день, кроме воскресенья.

— Мне незачем ходить на работу.

— У тебя и так куча денег?

Я кивнул.

— Целая куча?

— Да.

— И ты бы мог что-нибудь мне купить, если б захотел?

— Если б захотел.

Она показала пальцем на витрину магазина игрушек.

— Одну из этих, пожалуйста, захоти, только одну, пожалуйста…

Я лишь хотел, чтобы мою свободу ограничили еще больше. Особенно любил время, когда камеру покидать не разрешалось. Я бы не расстроился, если бы из нее вообще перестали выпускать, только по Тугоухому бы скучал. Можно не строить планов. И завтра неотличимо от вчера. И не надо заботиться о еде и квартирной плате. Время неподвижно, как гладь озера.

Жалость к себе требовала полной отдачи, только в уединении Брайони могла вдохнуть жизнь в душераздирающие детали, а сейчас она уйти не могла.

Неужели в жизни больше негде существовать — только «в доме» или «вне дома»? Неужели человеку больше негде быть?

Это отправление властных обязанностей не обостряло ощущения собственной личности, как обычно, — наоборот, Вернону казалось, что он растворяется; он просто сумма всех людей, которые его выслушивают, а когда он один, его просто нет.